Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: сказки (список заголовков)
08:17 

Мабрин - птичье имя

летописец " Hunting words I sit all night."
Лес-прародитель холоден и глубок точно океанское дно: как в непроглядный холод опускаются скелеты кораблей, окружённые существами древними и невозможными, и волны чёрной листвы смыкаются над ними. Или нет: совсем не как морское дно, а как небо. Темнота опрокинутая, бесконечная и непостижимая, зов пропасти между искрами (иглами) звёзд. А в бездыханном просторе царство непокорённой скорости и тишины!..
Змеиная битва корней, разрывающих влажную землю, и из их сплетающихся сетей деревья тянутся вверх. Воздух между ними горек от стонов, проклятий, и ропота. Бесчисленные пальцы их ловят ветер, как мог бы медведь ловить рыбу в ручье. Лес этот прорастает из морских впадин и безлунного купола; в приливах бурь листья и мох бьются и развеваются, но взлететь не могут – крылатый лес, говорили о нём, лес-ангел. Тысячи крыльев, сотни глаз, дух за пределами сознания, устремления выше смертного разума.
Птица. Меж чёрным и серым и бурым, её перья как тень, как железная руда. Она открывает клюв: ни звука. Птица оглядывается. Её глаза – ни одного цвета в них нет и все цвета – ищут, изучают, рыщут; сама птица неподвижна. Вот оно! Птица падает вниз, к земле, где увидела что-то крошечное и живое (жук? червяк!).
Это не червяк. Корни дерева скользкие, жёсткие, и чёрные. Дерево – древний старик, настолько старый, что разница между жизнью и смертью потеряла значение, а осталась только иссушенная костяная злоба. Что ж!.. птица не уступит ему: её перья поржавели со временем, но клюв по-прежнему способен сточить камень и сталь. Корни поддаются, расходятся трещинами под ударами.
Не червяк и не жук! – но это что-то вкусное, что-то яркое и горячее, прекрасное и восхитительное. Алая ягода скатывается из разбитого основания корня. Птица очарована; дерево сотрясается в бессильной ярости. Ягода полна тайного света, живого огня, чего-то такого, что лес не знал и не узнает в его холодной стоячей тишине, в его омутах мрака и ила.
Ни птица, ни дерево не знают, или знали и забыли, или знают, но не понимают – это совсем не ягода. Существо более древнее, чем птица и лес, спит под корнями. Глаз его сияет в клюве птицы. Она унесёт его далеко, над равнинами и морями, над землями живыми и мёртвыми, над странами людей и владениями созданий иного толка. Так тому и быть; спящего под корнями это не тревожит.
То, что знает спящий, но что неизвестно птице и дереву (они забудут, как забывали раньше снова и снова): глаз всегда возвращается к хозяину. Птица поднимается в воздух. Под её крыльями собирается течение ледяного ветра. Холод ползёт за нею как собака.

@темы: Сказки, Нечисть, Dark Times

22:57 

Дара Кроу

летописец " Hunting words I sit all night."
Karolina Cienkowska, твой кот немного запоздал, но мне хотелось написать о ней -)

***
Что бы о ней ни говорили, но Дара Кроу – не королева. Зимняя нечисть упряма и многочисленна, злопамятна и высокомерна, короны над собой не потерпит. Да и кому захочется править вьюгой да штормом, владением, в котором только и есть, что холод и темнота? В зимнем времени мало роскоши и много тяжёлой работы, оттого Дара Кроу – хозяйка зимы, а всё вокруг на месяцы вперёд становится её уделом. Всю землю надо замести снегом, напрясть кружева, разрисовать каждое стекло ледяной филигранью, нужно в срок заморозить все озёра, реки и пруды, навязать северных ветров и бурь и вывести их в небо! И это только начало: зимние жители просыпаются и как раз собираются с силами, ведь наступило их время. А характер у них вздорный и вредный, и они устраивают пакости и себе, и людям.
Совсем чёрным временем была бы зима, если бы не госпожа Дара Кроу. Хозяйка она суровая и непреклонная, и зорко следит за тем, чтобы всё происходило в свой черёд: и первый снегопад, и заморозки, и оттепели. Она смотрит, чтобы законы не нарушались и равновесие, и без того хрупкое, оставалось неизменным.
Дара Кроу летает по земле на серебряной колеснице, а вместо коней у неё – четвёрка ветров, и снеговые тучи идут следом. Рядом с нею её лисьи фрейлины-вышивальщицы: рыжеволосые, светлоглазые, в жемчужных украшениях и лёгких платьях. Им никогда не бывает ни грустно, ни холодно, и это их голоса можно расслышать в метели. Это они плетут кружево инея, придумывают снежные узоры и украшают льдинками деревья и стёкла. Если кто увидит одну из них и влюбится, то навсегда останется в зиме, и вышивальщица заберёт его сердце с собой. Не со зла, потому что они не злые, но и о добре они не знают.
Сама Дара Кроу синеглаза и черноволоса, и коса её окована серебром, и на плечах белоснежный плащ. Своего голоса у неё нет: она говорит голосами ветра и гор. Дара Кроу не любит торопливых, ленивых и любопытных попусту, но больше всего – невежливых. В каждой стране своя история о том, как она превратила в сосульку язык грубияна или в старую сосну – дурня, который попался ей на пути да и пошёл себе, не поклонившись. Но тем, кто искусен в мастерстве, она покровительствует: кружевницам и поэтам, ювелирам и художникам. Им, умеющим трудиться и создавать красивые вещи, улыбнётся Дара Кроу и зима будет в радость.

@темы: Сказки, Нечисть, Кот в мешке

09:34 

Колдунья

летописец " Hunting words I sit all night."
Arret, кот для тебя -)
***
Ступай осторожно, дитя весны, в осени бледный край, в преддверье зимы,
Не думай, не знай о том, что не суждено: её вечерах немых,
Звериных повадках, змеиных улыбках, о всех её жизнях взаймы,
О яшмовых гроздьях её украшений, пунцовых губах, её волчьих глазах:
Не гостем, а пленником будешь в её серебристых пологих холмах.

Здесь старые кости и в стенах и в крове, и сводом дворца полуночный курган,
В её золочёной высокой короне горят самоцветы сквозь тусклый туман,
Но ярче шелков и широких браслетов и жарче огня её пламенный взгляд:
В нём сладость и яд, ледяное забвение, и осени дикой лиловый дурман.
Она никогда не выйдет наружу, а ты никогда не вернёшься назад.

Не бойся, дитя весны, осенние колыбельные нежны, а ложе мягко,
Колдунья твоя мертва давно, но поёт так же сладко,
Это не сон, а смерть, ночь набирает силу, полнится ураганом небо,
Люди сильнее тебя канули в небыль, умерло лето.
И в погребальном холме дремлет она, чужой кровью согрета.

@темы: Кот в мешке, Нечисть, Ноябрь, Сказки

08:24 

Торфяные болота (север)

летописец " Hunting words I sit all night."
Не всякая нечисть боится огня и железа; те, что живут в северных болотах, охотятся на трясинах, спят в своих гнёздах в глубине торфянников, под неподвижной водой, под камышами и осокой - им не нужно остерегаться ни человеческой руки, ни железного оружия, ни пламени.
Иногда, когда прерывается их тёмный сон, они выползают из болотных нор на поверхность. Плоть и кровь и кость от самой трясины: торф, в котором рождается самый горячий и долгий огонь, металл, прячущийся в залежах на болотном дне, и стоячая мёртвая вода, переполненная крошечной суетливой жизнью. Ни вересковые гончие из соседней земли, не такой жестокой, не столь холодной, ни дикие духи заросших зеленью омутов не сравнятся с ними. Это создания древности, в которой не было места ни изяществу, ни красоте. В них нет ни капли колдовства, и ни одни чары не остановят их; их разум знает только непроглядный сон, и - ужасный голод, когда приходит время охоты.
Они бывает разными, но вылеплены точно одной рукой: слишком грубо, слишком примитивно, отталкивающе странно. В своём уродстве они все равны. Скользкие змеи, одетые в стальную чешую - и ни проблеска летучей, смертоносной грации, присущей их потомкам. Или: приземистые, коренастые твари, точно собранные из кусков дёрна и кремня, шкура напоминает залитый грязью мох, и глаза светятся в темноте как пара угольков. А гиганские, беспёрые птицы, слепые, хищные, пожирающие трупы и преследующие живых!
Когда наступает ночь года, они правят болотной страной. Железный замок падёт от их касания, огонь обойдёт их стороной, чары будут бессильны, и сломается оружие. Против их силы только иная мощь выстоит, и ничего больше.

***
“Самое плохое всё случается осенью” бормочет старуха, склонившись над котлом. Там медленно кипит, бурлит мутными пузырями суп; пахнет от него болотной жижей, и она помешивает его то в одну, то в другую сторону.
“Всё доброе засыпает, а злое просыпается. Так заведено, старый порядок,”, старуха кидает в суп пару тощих рыбок и продолжает размешивать. “Солнце уходит прочь смотреть на другую сторону мира – далеко, далеко отсюда, по тот берег зимы. И вот теперь те, из зимнего царства, пробираются сюда. Останутся, пока Золотой Хозяин не вернётся обратно… и тогда они сбегут.”
Она засмеялась сухим, дробным, злым смехом.
“Свора трусов. Их голод выгоняет, из их-то холодной пустой земли. О, как им хочется здесь быть!.. да, этим жалким крысам! Я их вижу! Уж я-то знаю их, хоть и старуха.”
В углу висит её шуба – чёрная, с серебряными подпалинами, и северной зимой в ней не замёрзнешь.
“А куда мне отсюда идти?” спрашивает она, “Не в то туманное, сырое место – плохая, слабая почва. И не высокую страну с серыми скалами. Нет, тут мой дом.”
И старуха кивает сама себе, полная мрачного королевского торжества.

@темы: Сказки, Ноябрь, Нечисть

23:47 

Королева Пустыни

летописец " Hunting words I sit all night."
Хоть убей, не могу вспомнить, постила я это уже или нет?..
***
Пустыня наступает, выигрывает пядь за пядью земли. Я помню об этом каждый день, когда чувствую её сухой раскалённый воздух в летней жаре, когда жухлая трава хрустит под ногами в сентябре, когда трескается сухой ил на дне ушедших под землю прудов.
Первый же контракт забросил меня в глушь, где даже поселений не разбивали, не продавали побрякушек, дешёвой еды и глиняных бус. Во все стороны, куда ни глянь, расстилались мили выжженной земли с прибитой ветром травой и искрошившимися валунами. В центре песчаной воронки торчали высоченные глыбы гладкого серого камня, и их тени пересекались под странным углом на дне впадины. Вокруг вечно торчали лингвисты и археологи, и то и дело из институтов прилетали практики, вели свои странноватые эксперименты, сыпали терминами из Прикладных Модулей, но уезжали ни с чем.
Я встретил её, когда стало ясно, что контракт мой двумя неделями не закончится. В тот раз я сидел снаружи и чистил картошку в огромный котёл у ног, придерживая его коленями. Она подошла, села на землю напротив меня, и взглянула в упор.
- Меня зовут Кхол Ясут, - наконец сказала она, и я кивнул. Она сидела так, глядя на меня, и
глаза у неё были неподвижные и тёмные как стоячая вода, как колодезное дно из которого, говорят, и днём звёзды видно. Сначала мне показалось, что она из местных – худая смуглая девчонка с выгоревшими в медь волосами, стянутыми в косички. Но что-то не давало мне покоя: ходила она босиком в любую жару, не обжигая ног, и ткань её узорчатой мантии была очень старой и очень дорогой, а связки украшений поблёскивали золотом.
Она встречалась с нами лишь снаружи, и любила сидеть у костра по вечерам или просто бок о бок, глядя на закат или рассказывая истории.
- Мои мужья умерли, - однажды сказала Кхол Ясут, показывая на древние курганы, - Уснули и не проснулись, ушли на войну и сгинули, на охоту и не вернулись.
- Я видела глазами ястреба, - глухо говорила она, и яростное полуденное солнце скользило по её широким скулам и округлому, нежному подбородку, - Когда он скользил по вечернему небу. Я слышала стрекотанье кузнечиков, и слух кролика в траве был моим слухом.
- Здесь текла река, питающая змей и скорпионов, - рассказывала она, - И одно дерево с железной корой. Больше нет дерева, и его листья развеяны по всей земле – вот моя судьба!
Она съедала мёд, который ей предлагали, обмакивая палец в блюдце и тщательно облизывая его; вытирала остатки с крупных, точно припухших, губ, и уходила. Она терпеть не могла крыши над головой и стен вокруг.
Я видел её как-то ночью: над волнами песка и травы возвышались выщербленные валуны, и под чернильною тенью одного из них свернулась Кхол Ясут. Вокруг чутко спали шакалы, положив острые морды на её колени, рассыпавшие волосы и разметавшиеся шелка. Услышав мой шаг, один из них вздёрнул длинную голову с её плеча, и уставился на меня стеклянными в звёздном свете глазами. Пока я не ушёл, он следил за мной тревожно и напряжённо, готовый к рывку.
Порой она оставалась на целый день с детьми, приманивает пёстрых ящериц и они вместе наблюдали за их причудливой пляской. Она показывала им, как сделать дудочку из сухого тростника, и как сыграть на ней весёлые и грустные мелодии, и пела им длинные песни-истории.
Мой контракт подходил к концу. Кхол Ясут нашла меня ближе к вечеру, когда твёрдая земля гудела от дневного зноя. Она шла сквозь дрожащий воздух, пыль клубилась вокруг тёмных щиколоток, и косички бились по её плечам. На широкой мантии запеклись глина и песок.
- Я уезжаю, - сказал я.
- Где пустыня, там мне и править, - её глаза больше не напоминали воду: это темнота перед выстрелом, - Увези с собой пустыню в каменные города.
Меня передёрнуло.
- Навести мою сестру, - бросает она через плечо, - Её имя Сул Накад.
- Где она? Где твоя сестра? - закричал я, потому что закутанный в мантию силуэт сливался с пылью и ветром.
- Навести Сул Накад, - донеслось эхом из бурого тумана.

@темы: Нечисть, Сказки

06:22 

Город, которого никогда не случится - 9

летописец " Hunting words I sit all night."
В лабиринтах между небоскрёбами цветёт ядовитый туман, металлическая пыль переливается сотнями призрачных радуг над крылатыми сводами. По левую руку поёт новая тундра, по правую пустоши, и серебряный скорпион пылает под ледяной скорлупой над воротами. Глубоко оседая в чёрной воде, колышутся корабли, разбивая стянутое морозом море. Тени их, крылатые и бледные, мерцают сквозь рябь набегающих волн, и глубоко внизу тянутся вверх водоросли. Везде, везде, везде болота, вымерзшие в каменный лёд, осушенные, проросшие хрупкими полумёртвыми ивами, залитые отравой и полные до края, до берегов чужой тысячелетней смертью.
В сгущающемся сумраке пробуждаются золотые огни лабораторий, над непоколебимым хрусталём куполов раскалённый воздух сжирает падающие снежинки. А в застывшей земле, под катакомбами, захоронениями, заброшенными обвалившимися улицами и линиями метро лежит будущее, спящее под пуленепробиваемым стеклом, зашифрованное в цифрах кода, дрожащее в голубоватом свете умирающих ламп.
Где-то в глубине памяти, на изнанке полусгоревшей души город мой осознает себя. Он, существо неживое и немёртвое, нереальное, невоплощённое, помнит прошлую мощь: сырые чащи, куда даже луч солнца не мог пробиться сквозь сросшиеся кроны, родники под переплетеньем корней, мили трясин, поющих и шепчущих голосами птиц, жаб и сверчков. Люди тогда жили скромно и тихо, не оскорбляя торфяных болот и доисторических лесов, не топча спускающихся с гор ледников и не осушая прудов, затянутых ряской. Даже и после, когда церкви поднялись из лесов и стена воздвиглась меж лесами и заливом, всё равно город дышал и жил – древний рыцарь, угрюмый и суровый, в обледеневших доспехах, с драконом на щите. Но сейчас там, где был дракон, пылает знак Скорпиона. Над южными воротами, над университетами, над гаванью, над лабораторией. Город не жив, но и умереть ему не позволят.
Пока ещё образ этот – дурман и сон, кошмар в заплутавшем разуме, упавшая на лицо тень. Пока его стены белые, купола синие, а воздух солёный и сладкий от моря и цветов. Не сломлен дух древнего леса, гордого, тёмного, не знавшего человеческого голоса. Багряным и золотым светятся витражи, в старых кварталах сирень и виноград укрывает дряхлые деревянные арки. В фонтан на Улице Фонарщиков бросают мелкие монетки.
Но кое-где поднимается на знамёнах серебряный скорпион. Его власть не прогремела ещё над миром, но символ его уже узнают.
Начинаются смутные времена. И вот тогда Город станет домом, который я расскажу.

@темы: Сказки, Ноябрь, Dark Times, дом моего сердца

07:39 

Лавина

летописец " Hunting words I sit all night."
Как всегда, приквеллы лежат по тэгу Каннингэм!

***
Про могилу Эдварда Каннингэма чего только не болтали. Поговаривали, к примеру, что ночью приходит и ложится у надгробия огромный рыжий пёс с бледными глазами, и тому, кто из праздного любопытства станет околачиваться вокруг, он вырвет сердце. Ещё верили, будто каждый год Белая Свора прерывает свою гонку за штормом, чтобы в знак уважения положить букет свежих цветов, будь то хоть день середины зимы. А уж в то, что когда-то подчинённая Эдварду армия бесов, мелких демонов и лесных духов всё ещё обитает рядом, ожидая его приказа, верили даже в целом благоразумные люди. Ведь кто иначе зажигает свечи, огоньки которых видно в сумерках?
Разумеется, это всё – нелепые выдумки, и повторять их просто-напросто смешно. Эдварда не заботило, что случится с его телом после того, как оно перестанет быть вместилищем его духа. Похороны, если б он их только увидел, его бы повеселили атмосферой параноидальной иронии, а в ответ на чрезмерно трагичные речи он разве что рукой бы махнул. Вопреки уверенности современников, он был незлопамятен и считал предсмертные проклятия дурным тоном. Нет, лежащие под землёю кости не хранили в себе никаких древних тайн и зловещих предзнаменований. Но людям хочется воображать себе страшные истории и свято верить в то, что здравый смысл должен отрицать.
Вот почему предложение магистра Кловиса Люмвига вызвало несколько нездоровый ажиотаж и почти истеричное возбуждение не только среди его непосредственных коллег, но и во всём институте. За неделю после конференции он получил сорок семь писем из иностранных университетов и исследовательских центров, шестнадцать из которых сообщали, что их представитель прибудет с первым же рейсом. Остальные, маскируя болезненное любопытство, выражали пожелания успеха – с разной, однако, степенью уверенности. Что до личных знакомых, то превзошла всех Антонина Гебольд, ворвавшаяся к нему с тростью наперевес, и заявившая ему в лицо, что она «на своём веку всяких дурней повидала, а таких безмозглых не встретила», и что, будь у него хоть толика разума, он немедленно закроет проект.
Кловис напомнил об ответственности перед научным сообществом, авторитете института и возможных открытиях.
Антонина стукнула тростью о пол и сказала, что помнит его ещё студентом, и воспоминания эти ей не внушают надежды. Кловис, напуганный куда больше, чем он сам признал бы, попытался проявить миролюбие:
- Профессор Гебольд, - сказал он, не сумев набраться храбрости и назвать её по имени, - Вы знаете, насколько глубоко я уважаю ваши познания. Однако вы работаете с модульными дисциплинами, с теорией, а моя инициатива исключительно экспериментального плана.
Пока он говорил, Антонина продвинулась ближе, обогнула стол и теперь оттеснила его в угол.
читать дальше

@темы: Каннингэм, Сказки

10:48 

летописец " Hunting words I sit all night."
Д. греет изнутри горячая кровь: над городом смыкается зима, а окно его квартирки под крышей распахнуто настежь. На подоконник намело шапку пушистого хрустящего снега, тонкая плёнка льда наросла на стекло и ползёт вверх по чёрной раме, а ему хоть бы что. Даже Антуанетта поборола вечную недоверчивость и забралась ему на плечо, свернулась в воротнике и задремала, погрузившись в свои крысиные сны. Сыплется и сыплется мелкий сахарный снег, медленно дышит ночным воздухом молодой январь, а Д. думает, что скоро переломится зимнее время. Вот что волнует его больше всего сейчас: больше, чем хищные лица ангелов на соборных витражах и Южные Ворота, которые и так все называют Лисьими. Он стряхивает иней с волос и протягивает руку к столу, где под складками шёлка спит в ножнах Джайзель. Ей тоже не страшны морозы. Она видела такие бури и вьюги, которые здешним не чета, и воду, и огонь, и устояла.
- Кто там, Джайзель? - тихо спрашивает Д., - Ты чуешь его?
Нет, не чует: у него мёртвая кровь, безвкусная и прохладная как стоячая вода на дне омута, она не слышит его пульса, где его сердце? Где сердце, в которе она целит? Д. придётся самому искать, Джайзель тут не помощница.
- Он тоже ищет что-то, - понимает Д., - Он потерял что-то, и надеется найти это здесь. А я-то хотел мирной скучной жизни, - он смеётся, и Джайзель смеётся вместе с ним - дробным, сухим, серебряным смехом. Антуанетта фыркает, дуется: она не слышит их беседы, но ей обидно оставаться в стороне. Д. накрывает её горячей ладонью.

***
Мэрилин крепко спит под ворохом одеялам, и видит во сне разноцветные окна и статуи химер, и Мастер Мотыльков улыбается ей с порога.
- Дитя, - говорит он, и его голос льётся мёдом и шёлком, - Дитя, мне нужна твоя помощь. Давным-давно я потерял кое-что драгоценное, и теперь хочу вернуть это.
У него яркие глаза, полные бледного чистого света, мерцающие в полумраке.
- Потерял? - недоверчиво уточняет Мэрилин, потому что не верит таким улыбкам.
- Отдал, - поясняет он, - А в обмен получил великий дар. О, Мэрилин, я дорого за него заплатил!.. но не всё потеряно. Я ещё могу получить обратно то, что было утрачено. И если ты поможешь мне, я исполню твою самую дорогую мечту.
Сердце Мэрилин бьётся так сильно, что пульс гремит в ушах, когда она спрашивает:
- Что же ты отдал?
Он отвечает, и она просыпается с криком, но уже не помнит своего сна.

@темы: Господин Д, Сказки

08:52 

Asylum - 8

летописец " Hunting words I sit all night."
Сюда нет хода случайному прохожему, сюда не пускают за доброе сердце и милую улыбку, здесь не место заблудившимся и не знающим своего пути. Если ты ищешь сказок о героях и подвигах, то никогда не придёшь сюда: твои железные башмаки, твоя алая нить, твой великий квест никогда не закончится в дымном, шумном, пыльном городе с кучами мусора, с дешёвыми рынками, с прокуренными забегаловками у набережной и толпами подозрительных, пёстро одетых, занятых людей. Если ты ищешь уютного дома, очага, полной чаши и светлого крова над головой, проходи дальше, странник, и ищи других дорог. Но если в твоём сердце дрожит металлическая стрелка компаса, если гул поезда и тиканье часов рассыпается на шифр звука и тишины, если то, что желаешь, дальше и выше, и цена не пугает, а отвратительное зачаровывает, то однажды не понадобятся ни приглашения, ни приоткрытые двери.
Может показаться, что это приют изгоев; нет. Искать здесь исцеления глупо, а прощения - опасно. Впрочем, опасно будет в любом случае, но тех, кто плоть от плоти этого города, не заставит отступить страх. Нигде слабость не будет так смертоносна, как тут, нигде минута сомнения не стоит дороже. Это математический лабиринт, беспокойное место с неровным пульсом; древним сознанием, но невыросшей душой. Там щурится сквозь прорези костяной маски Король Крыс, тасуя карты в колоде; скалится бронзовая химера на улице Фонарщиков, а перед рассветом гремит по заброшенным переулкам кривобокая колесница смотрительницы Часовых Ворот, облачённой в кожаные доспехи, и ворох чёрных косичек бьётся по её плечам. У восточных ворот сидит в каморке Страж Моста, перебирая чуткими смуглыми пальцами разложенные на столе детали. Его левого глаза не видно из-за бронзовой шестерёнки, а правый, прозрачный и бледный как талый снег, глядит в пустоту. Он кутается в шерстяную кофту, поверх наброшена потёртая куртка и тёплый плащ на всякий случай - сквозняки, да и здешние осени холодны для стариков. Вместо знакомой развилки линии жизни и любви на его старых, широких ладонях свиваются спирали бесконечности.
Здесь есть школы и площади, лаборатории и библиотеки, кафе с широкими столами, на которых помещаются книги и тетради, и крошечные квартирки над цветочными лавками, булочными и магазинчиками. Вдоль моря тянутся рынки, трущобы затянуты смогом, университетский район полон дешёвых лавочек прямо между многоэтажными аудиоториями; а рядом, между прачечной и починкой телескопов, можно перехватить кофе со сдобной булочкой. Это место не для мечтателей и героев, не для уставших и не для любящих. Это победа парадокса над привычкой. Магию тут творят те, кто не верит в чудеса, а те, кто отрицает судьбу, кроят будущее.
Те, кто может вычертить на салфетке карту девяти врат; те, кто слышат, как бьют часы и набирает скорость поезд на станции, которая ещё не построена; те, чей разум – ледяная кристаллическая структура, пронизанная электрическими импульсами, практичный и смертоносный, пугающе гибкий и в то же время лишённый всякого поэтического воображения. Те, кто не восхищается волшебством мира, но вскрывают его до основания, покорённые его механической красотой. Амбициозные и вдохновлённые, незамутнённо безжалостные, до последнего вздоха преданные искусству – они становятся мастерами своего дела. Они заключают контракты, выменивают, дописывают, рассказывают, строят и учат, они доказывают теории и изобретают. Им открыты все ворота, потому что что они никогда не смотрят назад; им позволено всё, потому что они отмахиваются от предостережений. Их приют – место науки и торговли, торжество парадоксальной реальности над границами мира.
Здесь нет богов. Здесь нет покоя. Здравствуй, дом! Позволь рассказать о тебе в стали и бронзе, в бумаге и мысли, чтобы всякая память о тебе гремела в чужих умах!

@темы: Сказки, дом моего сердца

07:13 

Дом слов - 7

летописец " Hunting words I sit all night."
Я бродил по тропам над болотными омутами и берегам северных морей, я видел город белый, в журавлиных крыльях и светлых дождях, и город чёрный, в древних храмах и железных латах. Я собирал яблоки на острове, который не знает смерти, и грел руки у очага в замке на границе земли. Моя душа помнит места, которые я звал домом, и все они остались позади.
Моё сердце не знает границ. Куда иду, там дом мой; куда смотрю, там моя земля.
На белом листе распускается карта моей родины; изгибаются реками строки, поднимаются хребты и перевалы, обретают глубину буквы. В пожелтевшем от времени томике стихов страницы пахнут сладко и пряно. Тонкий, пронизывающий ритм слов и нежные сочетания строк ложатся на губы как солнечный луч на исходе дня: тепло крадётся по лицу, ресницам, щекам. И вот я вижу мой давно любимый дом и клонящиеся над оградой гроздья сирени и крыжовника, и в зарослях поёт соловей, а на веранде дремлет пёс, положив седеющую морду на лапы.
Мой дом можно сказать и записать, захлопнуть стареньким бумажным переплётом и засунуть в карман. В него можно пригласить случайного попутчика и давнего друга, туда можно позвать даже тех, кто ещё не родился – оставить для них на крылечке миску земляники и чашку тёплого молока, бросить свернутую шаль через перила. Они придут из своего столетия, которое пока ещё зреет в делах и мыслях, в руках сегодняшних детей. Однажды они откроют ту потрёпанную книжку и следом за вами войдут в дом с зелёными ставнями, погладят рассохшиеся перила, присядут в кресло-качалку, положив на колени шаль, а вы бесшумно появитесь из соседней комнаты.
Этот дом не знает смерти. Здесь не властно даже время – это царство слова и сердца, любви, которая и правда сильнее любых преград. Присядь со мною рядом; некуда спешить и нечего бояться, потому что мы никогда не умрём.

@темы: дом моего сердца, Сказки

09:24 

Мивелоста - 6

летописец " Hunting words I sit all night."
Хотя, строго говоря, это не мой дом.

***
За что любить тебя, проклятая земля, и твои ядовитые пустоши в облаках клубящейся мглы? За сырой холод, за утопленное туманом небо, за волны нетронутого солнцем вереска? Рассыпаются кости и ржавеет железо в подмерзающей почве, плещется тёмная вода в озёрах, и мерещатся проблески свечей в их стылой глубине. Развалины обветшали, и вдоль обвалившихся стен растут рябина и боярышник. Нет, я не назову домом выстуженное, опустевшее место, не буду тосковать о бесконечных ночах, о ледяных прозрачных источниках, бьющих из-под чёрного камня, о колючих снежинках и о цепи безмолвных крепостей на горизонте. Какое мрачное, гремящее, штормовое небо бывало над Мивелостой!.. тот, кто не застал там грозу, вовсе грозы не видел. Я верю в царство небесное – грохочущее, бездонное, перекатывающееся тучами, пляшут лиловые смерчи, ветвистые вспышки молний расходятся по всей равнине. Травы прижимаются к земле, сгибаются ивы, вскипают и пенятся озёра, ветер воет как загоняющий добычу волк, как боевой рог: идёт гибель в грозовых латах, повелитель вересковой пустоши!
Вечная осень царит над Мивелостой – осень, в которой нет места золоту просвеченных солнцем листьев, синеве сентябрьского неба и запаху яблок. Цвета её серый, угольный, бурый, тускло-синий, хмурые утра и пасмурные дни. Там тонкие печальные ивы склоняются, уронив в воду длинные ветви, хрустит заиндевевшая трава и крошатся на ветру листья.
Место-призрак, невозможное создание безумного гения или аномалия природы, сновидение и страх, мечта и мираж. Как вообще может существовать нечто настолько живое и настолько жуткое, полное мертвенного очарования и невинной хищности? Её отравленный смертью воздух горек, её ветер шипит голосами змей, и будто древний нечеловеческий разум властвует над нею, будто он и есть – она, Мивелоста, зовущая меня вересковым шёпотом. Не дом это, а гробница, и давным-давно остыли погребальные костры на её холмах, искрошились крепости.
Будь ты проклята, Мивелоста, и пусть морские волны превратят тебя в дно океана, чтобы рыбы плавали над твоей пустыней!..
…но и тогда моя душа искала бы покоя на твоих просторах. Я видела цветущие поля и леса, полные звука и жизни, но сама я – кровь от крови бесконечной осени, я плоть от плоти её мрачной и мглистой земли, и туда я вернусь, чтобы лежать под седыми травами и грёзить её бледными снами. Но пока я жива, тебе не увидеть меня, хотя твои чары и власть надо мной так же крепки, как раньше. Нет, Мивелоста, пусть другие ищут чёрных озёр и туманных пустошей, пусть их завораживают жёлтые свечные огоньки и нежные прикосновения снежинок. Меня придётся подождать, но что для тебя один срок людской жизни?..

@темы: Сказание, Сказки, дом моего сердца

08:27 

Замок на краю земли - 5

летописец " Hunting words I sit all night."
Мой дом там, где север. Там каменистый берег покрыт низкой травой, в трещинах скал цветёт камнеломка, а ледяные морские волны накатывают снова и снова, в узких фьордах бурлит белая соль. Густой мох на валунах похож на шерсть прилёгшего отдохнуть вепря: жёсткий, густой, в подпалинах желтоватой седины там, где солнечные лучи светили особенно часто.
Мой дом – это перекрёсток миров, где сходятся оси земли в высоком и холодном небе. Здесь быстрые реки стекают с гор, рождаясь в ледниках и сбегая в равнины потоками едва растаявшей воды. Там шепчут стройные рыжие сосны, волнуются пихты, расползается по холмам можжевельник и скрипят осины. Там зреет морошка и брусника, орехи и грибы, а в воздухе уже веет дыханием зимы. Это там рано или поздно, но обязательно встретятся друзья и соратники. Там, в сером замке на гребне холма, зажигают высокие свечи и топят очаги, пекут хлеб и заготавливают мелкие северные яблоки на зиму.
Это туда после бесконечных битв, после смуты и беспорядка, после странствий по чужим краям придёт путник, и наконец-то многолетняя усталость спадёт с его плеч. Мы однажды увидимся тут, у горящего очага, за длинным столом, над пряным вином и медовым хлебом, когда все былые ссоры и расставания будут такими же далёкими и неважными, как рисунок ветра на песке. То, что однажды ложилось на тело шрамом, станет легче пера. Я знаю, что у вас впереди целая жизнь, что зовут невстреченная любовь, ненаписанные истории и несовершённые дела. Битвы, в которых суждено победить, ещё не начались, и верные друзья пока едва знакомы. Но потом, когда отгремит и отгорит, когда отплачется горе и отпустит боль, и всё, что останется – это тепло остывающей золы, вы придёте. Вот куда надо плыть: к северу, к северу по синим волнам, по белой пене, по зелёным морям, пока не закончатся владения любого из живущих людей. И там, на никому не принадлежащей земле, стоит крепость из серого камня, и на её ступенях я встречу вас. Кошка будет сидеть у моих ног, и я протяну вам руку.
На самый край земли, куда ничего не нужно приносить, кроме своей памяти.

@темы: Сказки, дом моего сердца

23:29 

Остров - 4

летописец " Hunting words I sit all night."
Мой дом омыт зелёным морем, и у побережья клубятся облака тумана. Густая мгла свивается в бухтах и гротах, крадётся по волнам и стелется по мокрой траве. Здешние волны веселы и смешливы; их кудрявая пена блестит, набегая на пологий берег, и лижет светлый песок. Тихо поёт прилив, перекатывая ровную гальку и блестящие ракушки. Но под переливающейся поверхностью щерится хищное дно, каменная пасть подводного монстра. В его зубах распадаются год за годом остовы кораблей, моллюски облепили их корпуса и рыбы плавают над палубой. Там темноте и смерть в толще ледяных течений, призрачные суда и хрупкие скелеты, затонувшие грузы, и давным-давно истлевшие паруса сменились колеблющимися водорослями.
Вдалеке поёт лютня, ей вторит тихий, сладкий, едва различимый плач свирели, и когда в их музыку вплетаются звуки флейты – такие нежные, такие печальные, что от их красоты сжимается сердце и перехватывает дыхание. Ноги утопают в мокрой свежей траве. Над головой переплетаются ветви цветущих яблонь, над пышными кронами - полуденная синева, и хрустящие снежинки кружатся в тёплом воздухе. С противоположного берега доносится густой аромат клевера и стынущей смолы.
Сколько не вглядывайся, но всё, что я вижу с берега: зелёное море, дрожащее под нежным ветром, и синее хрустальное небо. А за моей спиной осыпается яблоневый цвет, тоскует свирель и жужжат сердитые вечно занятые пчёлы. Странная тревога скребёт под сердцем, словно давнее воспоминание не даёт покоя, словно за этими изумрудными волнами – за безоблачными пределами – кто-то зовёт меня. Но здесь мой дом – на острове, где мёд, соль, снег и яблочные лепестки. На цветущей земле, дышащей музыкой и весенней мглой, где круглый год растут мята, лаванда, базилик, и шиповник полон ягод. Я глажу прижавшуюся к колену собаку, и она довольно жмурится, заглядывая мне в лицо. Неясное беспокойство исчезает. Не стоило слушать восточное течение... оно вечно болтает о странных и мрачных делах, выдумывает небылицы о немых скалах, скованных льдами равнинах и огненных дождях. Вон смеётся ива, услышав мои мысли. Пора возвращаться.

@темы: Ynis Avallach, Сказки, дом моего сердца

10:12 

Пустыня - 3

летописец " Hunting words I sit all night."
Мой дом там, где над волнами клубящегося песка, сквозь облака раскалённой пыли плывут силуэты пустынных демонов, узкие, призрачно-дымные, закутанные с головы до пят в летящие одежды. Там лиги потрескавшейся от солнца пустоши зацелованы солнцем, и его лучи падают на багряные дюны, золотые барханы и шуршащие насыпи. Там зацветает лиловым облаком тамариск, плачет шакал, а в руслах высохших рек разрастаются полынь и лебеда.
Я помню россыпи звёзд на ночном небе, выжженные пустоши, мелкий песок и жгучий ветер, землю без границ и небо без края. Вот там, на горячих ладонях песчаных бурь дремлет моя душа. Там свиваются в плети мои песни, танцуют в моих руках; пыль пляшет под копытами коней, воздух поёт под сталью. Горечь, жар и сухость колеблющегося над землёй воздуха. Звон струны под небрежными пальцами, узкая рука в плотной перчатке, выскользнувшая прядь волос – шёлк чернее ночи – но во взгляде над закрывающей пол-лица тканью горит синева южного неба.
Всё это часть меня: и рыжие прерии, и монгольские степи, и смерчи на песчаных гребнях пустынь. Песня койота, запах акации, жаркая пыль, сухая почва, песок и солнце, а между ними дрожь накалённого воздуха. Перестук глиняных бусин, запах апельсинов - толстая кожура плотная, влажная, ярко-оранжевая сверху и розовато-белая, рыхлая внутри, и аромат её свеж, остр, и пальцы горькие от её сока и сладкие - от мякоти. Бледный цветочный чай остывает в низеньких чашках, мёд в горшочке прозрачный и густой, и тонкие имбирно-острые печенья насыпаны в расписанные блюдечки.
Вот мой дом: сон ящерицы на горячем валуне, раскинувшиеся под бледным небом саванны, полёт жаворонка и бросок кобры. Он разбросан по всей земле, но он ширится с каждым годом, мстительный, голодный и древний; пядь за пядью, он отвоёвывает свою огненную власть, и я иду за ним след в след, и горячий песок не обжигает моих ног.

@темы: Сказки, дом моего сердца

10:46 

Лес - 2

летописец " Hunting words I sit all night."
К слову о текстах, которые были написаны пару лет назад, а запостить их мне помешала лень.

***
Мой дом не знает своего и чужого, человеческого и звериного, доброго и дурного. Мой дом – чешуйчатый лес, разломы чёрной почвы, облака инеистого пара в стылом воздухе, немые ручьи в змеиных корнях. Моя родина – глухие торфяники, папоротниковые чащи, сырость и темнота и холод, волк по правую руку, цапля по левую, а под лопатку упирается взгляд лесного хозяина.
Мечутся в панике мыши в высоком мху, гуси кричат над кромкою сосен, и трещиной расходится сизое ночное небо: тускло-розовый рассвет стремителен и морозен, рыжая хвоя золотится в прогалинах. В чёрном омуте мелькают отблески утреннего неба, дрожь пробегает по камышу, сырая мгла тянется над поверхностью воды, накрывая жёлтые кувшинки. Дремлют жабы, и змеи, и ловкие ящерицы, и в зарослях осоки спят утки. Рысь, свернувшаяся под сплетёнными корнями древней ели, поводит во сне ушами.
Глухой лес не знает любви, но хранит закон о том, что всё едино и равноценно, и нет большого и малого, ценного и бессмысленного: и глупое и мудрое, слабое и могущественное, доброе и отвратительное – ничто не важнее иного, а любое, что корень от корня и кровь от крови жизни – то и есть жизнь.
Я и есть мой лес: я и куница, крадущаяся сквозь траву, я и сова, дремлющая в своём дупле, и кувшинки над омутом – тоже я.

@темы: дом моего сердца, Сказки

11:26 

Тётушка Марта и Тётушка Мэй

летописец " Hunting words I sit all night."
Когда черновик два раза подряд пытается уползти в архив, это знак *_* знак, что пора уже прекратить тормозить и наконец-то запостить текст.

Тётушка Марта и Тётушка Мэй
Школу держали для умных детей.
Ну-ка, все вместе, зовём поскорей
Тётушку Марту и Тётушку Мэй.


Тётушка Мэй печёт самые вкусные пироги с брусникой: огромные румяные купола на весь противень, хрустящая корочка разламывается от горячего сока, и сладкий ягодный сироп течёт наружу. За обедом она, причитая и всплёскивая руками, рассаживает детей за стол:
- Скорее, пирог остывает! Ну-ка, Эмили, хорошая девочка, поправь рукава! Свен, милый, не вертись и передай тарелку!..
Она нарезает пирог толстыми ломтями, присыпает сахарной пудрой и щедро украшает облаком взбитых сливок. Тарелки с пирогом передаются вдоль стола, и каждому достаётся по огромному куску, и по стакану холодного молока впридачу.
- Хорошая еда – всему голова, - приговаривает Тётушка Мэй, или: - У сытого человека всякое дело в руках спориться, а голодный только и думает, где поесть.
Тётушка Марта – чистюля, каких поискать. Её седые волосы упрятаны под гипсово-твёрдый чепец, а складки на накрахмаленном переднике бритвенно-острые, но она летит по школе стремительно и бесшумно, как сова над лесом в поисках неосторожной мыши. На поясе у неё висят щётки, скребки, мягкие губки и тряпки для вытирания пыли, и стоит ей заметить пятнышко на подоконнике или пыль за дверью, и она уже чистит, отскребает и моет.
- Чистота и порядок – вот основа добродетели! – веско повторяет она при почтительном молчании слушателей, потому что неумно спорить с Тётушкой Мартой.
Тётушка Марта преподает арифметику, правописание и историю.
Тётушка Мэй учит географии, закону Божьему и чтению.
Нет большей удачи, чем привлечь внимание Тётушки Марты и Тётушка Мэй, ведь ребёнок, попавший в их школу – гордость не только семьи, но и целой деревни. Все знают Мастера Лукаса и его крылатые церкви с кружевными сводами и звёздными витражами – чудо, чудо господне! – звенит молва, – небесная красота, – шепчут слухи. А Учёная Грета, хмурая девушка в фартуке до пят и с огрубевшими руками, над которой посмеивались фермеры и торговцы: мол, такой девице жениха не найти – эдакую великаншу и поцеловать-то, на лавку не став, не получится. Что ж!.. век насмешек и сплетен недолог, зато добрая слава о ней идёт по всей земле. Её коса теперь седа до последнего волоска, а сад, что она разбила на каменистых берегах дышащего льдом моря, полон лечебных трав и душистых цветов. За её советом посылали из дальних княжеств, когда врачи и чародеи в высоких шляпах разводили руками – это она вылечила датского короля, она спасла жену варшавского князя от чёрной лихорадки. А Ларс-корабельщик, что служил у самого короля! А Люсильда-искусница и её лютни, что выбирали хозяина сами!..
Тётушка Марта и Тётушка Мэй следят за детьми так, словно им самим не нужно ни спать, ни отдыхать. Всегда бодрые и внимательные, они кружат по школе, вечно занятые чем-то.
- Если ты не будешь вести себя прилично, я тебя съем, - строго говорит Тётушка Марта мальчику, собравшемуся плакать в кладовке, и начинает вытирать ему лицо безразмерным платком.
Тётушка Мэй взмахивает руками, как пытающаяся взлететь куропатка:
- Не бойся, мой милый, Марта кушает только плохих деток. А я сейчас отрежу тебе пирога, и всё наладится, вот увидишь, дорогой.
И пока Тётушка Марта, не прекращая лекции о важности гигиены и манер, привела в порядок его костюм и причесала волосы, Тётушка Мэй сварила кофе из цикория и отрезала кусок рыбного пирога.
читать дальше

@темы: Iron Book, Нечисть, Сказки

10:12 

Прядильщик

летописец " Hunting words I sit all night."
В каждой стране его называют по-разному: гость с веерами, журавлиный посланник, королева стрекоз, а ещё прядильщик - за подрагивающие, дёргающиеся пальцы, будто прядущие неустанно невидимую нить. Тонкая согбённая фигура Прядильщика замотана в струящиеся ленты, и нефритовые гребни удерживают на затылке массу причудливо уложенных волос. Он покачивается, плавно перетекая с место на место, и обманчивой хрупкости полны эти изящные шаги. Лицо его неизменно описывается как фарфоровая маска, застывшая в вечной улыбке. Кисти рук, открытые в широких рукавах, вошли в легенду – тонкие, чёрные как обсидиан, с длинными пальцами, напоминающими то ли журавлиные перья, то ли изогнутые лезвия, они непрестанно движутся, перебирая воздух. Считается, что именно с помощью них Прядильщик ориентируется в пространстве.
Прядильщик – странное создание, вечная загадка, не дающая покоя учёным и магам. Например, ни одному наблюдателю не удалось обнаружить стыков между маской и лицом, или рассмотреть границу между рукавом и запястьем. Как бы не развевался подол одежд, никто не заметил даже ступни Прядильщика и не сумел найти его следов. Вероятно, и одежда, и маска, и обсидиановые пальцы составляют единое тело, хотя и состоящее из разной материи, но подчиняющее одному сознанию.
Доктор Константин Рысяк неоднократно утверждал, что Прядильщик – не нечисть и не разумное, хотя и нечеловеческое существо, обитающее в заброшенных районах земли, а древний вирус, уцелевший во время глобальных катастроф. Когда другие виды вымирали и пресекались, одна из ветвей Прядильщиков мутировала и выжила, пронеся свой род сквозь огонь и мор, искоренивший прочих. Рысяк доказал, что тень меняется, что самые древние упоминания о ней – египетские и ацтекские – запечатлели её на четырёх ногах, передвигающуюся точно гигантский богомол на тонких угловатых лапках. Постепенно она встала на две ноги, и руки поднялись в легендарном жесте прядильщика или качающего веер придворного. Тогда же змеистая грива колеблющихся волос заплелась в сложную высокую причёску, придающую узкой голове сходство с фарфоровой статуэткой.
Невозможно предсказать или спроецировать действия Прядильщика. Отчего иногда он с корнем уничтожает небольшой город, а в другой раз ограничится несколькими жертвами, остаётся загадкой. Бывает, что он устраивает гнездо и не покидает его годами, нападая только на забредших к нему путников, а по другим источникам он выходит на улицы и преследует жертв снаружи. Его способы охоты также разнятся. Прядильщик, говорил Рысяк, может не обладать разумом в понятном людям смысле, но способен учится и оттого эволюционировать, приобретая необходимые качества и приспосабливаясь к окружающей среде. Если когда-нибудь, писал Рысяк, вирус Прядильщика распространится по земле, то произошедшая эпидемия, возможно, не оставит и следа человечества на всей планете.
- Невозможно удержать магией то, что является целиком и полностью частью материального мира, - говорил Константин Рысяк, - В среде нечисти их боятся так же как и мы, потому что как и мы не понимают их природы. Можно ли считать туберкулёз, корь и оспу происками враждебных человеку разумных сил? Такие верования бытовали во времена, когда наука ещё не дошла до прорывов современной мысли, и в нынешний век они являются не более чем атавизмом сознания. Ни одни чары не сумели остановить Прядильщика на его пути, и ни одна нечисть - ни ликрия, ни мара, ни мелкие оборотни - не останутся по доброй воле перед ним. Он же не делает различия между ними и людьми; вероятно, для него мы принадлежим к одному виду. Итак, мы приходим к единственно приемлемому для здравого смысла выводу: если можно уничтожить Прядильщика, то это сделает наука, а не колдовство.
Популярно мнение, что Прядильщики – вирус древней и нездешней цивилизации, чудовищное отклонение, болезнь роста чуждого и странного мира. Их невозможно убить, ведь они не вполне живы и не вполне разумны, а материя их тел не поддаётся воздействию времени; они мутируют, но не умирают. Редкость Прядильщиков объясняется их склонностью к летаргии; сотни их спят в подземных реках, в арктических льдах, в горных породах, и камень обрастает вокруг вечной гробницей. Только один из тысячи просыпается однажды и обретает подобие жизни на десятилетие, чтобы потом снова впасть в неразрушимый сон.
*использованы материалы Чешской Академии Св. Кендрика и лекций доктора К. Рысяка.

@темы: Сказки, Нечисть, Iron Book

05:00 

Бекки Крайс и мальчик из Рэйвен Холла

летописец " Hunting words I sit all night."
Это была сказка на ДР Каролины, но немножко запоздала *_*
***
В запечатанный, заколоченный Рэйвен Холл на соседней улице приехала семья, и Бекки разрывалась от ревности и любопытства.
Ведь Рэйвен Холл принадлежал только ей.
Бекки слышала обрывки взрослых разговоров: те считали, что Рэйвен Холл пора бы снести или «отреставрировать», но взрослые всегда норовили избавиться от самого интересного и захватывающего. Неужели, думала Бекки, все люди так необратимо глупеют с возрастом и не видят, что это лучший дом на свете, даже со сквозняками, сыростью и крысами?
Рэйвен Холлу было много лет. Бекки часто перелезала через изгородь и садилась на крыльцо с книжкой и яблоком, когда хотела побыть одна. Она слышала, как он тоскливо вздыхал в дождь, встряхивая черепицей: «ох-хо-хо» - совсем как дедушка в плохую погоду.
«Эххх…» это стонет, перекатываясь, сквозняк по сырым половицам. Бекки хочет зайти внутрь, погладить рассохшиеся перила ласково, как старую кошку, как досадно, что дверь заколочена.
От вьюги и порывов зимнего ветра дом заходится старческим надсадным кашлем: трещит лестница, с неприятным треском расходится что-то под полом, гремит черепица – точь-в-точь как искусственная челюсть в стакане. Если уж совсем разойдётся шторм да разбушуется ливень, дом начинает громко и скандально возмущается. Он грозит ржавым флюгером, хлопает дверьми и ставнями, шипит мокрой древесиной и гремит рамами. Но куда ему!.. разве бездумному шальному ветру есть дело до дряхлого сварливого дома, проклинающего непогоду на все голоса?
Зато в долгие и сухие дни солнечного лета дом блаженно расправляет доски пола и подоконников, греется и подставляется под жаркие лучи. «Да ты ещё хоть куда,» беззвучно шептала Бекки, усаживаясь на крыльцо и устраивая на коленях книгу.
Но в Рэйвен Холл въезжает новая семья. Вдруг они заменят узкие, поблёскивающие витражи на верхних этажах на пластиковые окна, горько думает Бекки. Они могут покрасить мрачные поскрипывающие стены в бежевый и песочный, и разбить цветник там, где сейчас растёт густой мох и терновник. И уж точно они не пустят её читать на крыльце и не позволят разговаривать с домом.
Взрослые!..
Бекки заснула чуть ли не в слезах, и ей снилось, что дубовые двери Рэйвен Холла распахнулись настежь, с грохотом осыпались стёкла из оконных рам, и из них лавиною хлынул поток чёрного и серого – крысы, вороны, мыши, пауки, дрозды. Скрежет когтей и шуршание крыльев перекрывала дикая музыка из бального зала; ноги Бекки начали отстукивать танцевальный ритм. Высокий мрачный силуэт дома стал ещё темнее, живая и грозная тень на фоне ночной мглы, пронизанной лунным светом.
Сон показался ей добрым предзнаменованием.
Может быть, новые жильцы не так уж плохи, думала Бекки за завтраком, грызя тост. Они могут оказаться бледным и загадочным семейством с румынским акцентом, и газеты по утрам им будут приносить летучие мыши. А ещё лучше, они начнут покупать книги на мёртвых языках с рецептами варёных лягушек и хвостов головастиков. Ну пожалуйста, взмолилась про себя Бекки, пусть они окажутся чудаками, или хотя бы иностранцами.
читать дальше

@темы: Нечисть, Сказки

10:56 

Когда мы вырастем

летописец " Hunting words I sit all night."
Я хотела бы подарить тебе книгу, целиком сшитую из железных страниц - ни бумага, ни кожа не смогли бы выдержать записанных в неё историй. Если её прочитает человек, она рассыплется в прах; но она твоя. Я назвала бы твоим именем лиловую бурю, танцующую над заснеженными горами; северное сияние дрожит над беснующимися снежинками, и все мои мысли о тебе.
Я отдала бы тебе нож, вырезанный из сердца тысячелетнего дуба; вековые кольца сходятся на его клинке, который острее стали и кремня - сотни лет не оставили ни царапины на его зеркально-гладкой поверхности. Дерево, из которого его сделали, выпивало воду дюжины рек, и вокруг него ширилась пустыня; его корни вгрызались в почву, разламывая её пропастями и ущельями. Когда богиня Алунн отсекла самую тонкую и слабую его ветвь мечом, пресекающим само время, гром прокатился по всей земле; а из разлома потёк черный ручей, горячий как свежая кровь. Драконы и саламандры пили из него и были бессмертны. Гибель древа стала легендой, а вырезанный из его плоти нож - сокровищем. Я подарила бы его тебе, завернутый в плотный шёлк. Носи его на поясе: ничья рука не обнимет его рукоять так, как твоя, никто не достоин его больше, чем ты.
На самом краю земли, дальше Исландии, дальше Норвегии, дальше Гренландских пустошей, на каменистом острове живёт безымянный чародей. Он не может выйти за пределы своего острова, но каждое утро и каждый вечер он бродит вдоль кромки берега: ракушки обросли на валунах, в трещинах водоросли полощутся по воде. Дальше острая и короткая трава сохнет на ветру, седая от инея и дыхания скорой осени; чародей видит гусей, потянувшихся на юг: доброй дороги, желает он, но они не слышат его. Чародей знает речь птиц и зверей, звёзд и цифр, но слово, запечатывающее его остров, вечная тайна. Я прошептала бы его тебе на ухо, потому что властно над любой дверью: не осталось бы замка, который не распался бы под твоей рукой, и стен, способных оставить тебе. Я подарила бы тебе свободу без границ.
Я показала бы тебе могилу последней на земле химеры. Над её гробницей возвели храм, но мы пройдём под лазурно-золотым сводом, по широким лестницам, вдоль узорчатых витражей, ниже, дальше и глубже. В сумраке и сырости лежат нетлеющие кости самого невозможного создания на свете, чья истинная сущность — вечность и парадокс. Я разделила бы его с тобой, нежное очарование этого места, бледно мерцающий скелет химеры в полутьме и чуть слышимые сквозь фундамент звуки органа и молитвы.
Я бы сколола твои волосы гребнем морской княжны, выброшенной на берег. Его вытащили из её кос, ещё мокрых от морской воды, и пахнущих водорослями. Тяжёлый, с заточенными зубцами: он оружие, а не украшение. Люди верили, что тем гребнем княжна убила подводное чудовище - древнего слепого змея с тысячью зубов. Его кровь так и не смылась до конца и светится в темноте бледным серебром. Как подошла бы тебе его простая и широкая, но такая глубоко изящная форма!
Лето кончилось, моя милая. Белые розы полны снега и льдистых игл.

***
Я болею, так что мне можно писать флафф за вечерним чаем *_*

@темы: Нечисть, Сказки

10:25 

lock Доступ к записи ограничен

летописец " Hunting words I sit all night."
Work in progress

URL

Замок над озером

главная